Category: религия

лошадь

Сам себе богослов. Антропология.

У меня получился очередной логический выверт. Православие, как известно, строится на противопоставлении божественного (совершенного) и человеческого (греховного). Поэтому с амвонов твердят, не переставая: цель верующего – «обожиться». Все хорошие качества (милосердие, любовь, благость, терпение и тому подобное) декларируются как присущие богу, и проистекающие от Бога, и никак не могут считаться человеческими как таковыми. А от плохого, в том числе и от проявлений телесности, плоти, следует избавляться как от порождения падшей человеческой природы.
Тогда вопрос: существует во мне что-либо такое сугубо человеческое, которое не нужно в себе уничтожать во имя спасения? Такое вот само по себе безгрешное человеческое? И значит ли, что цель христианина – убить в себе человека? И второй вопрос: а что тогда воспринял Христос под видом «человеческой природы»? Грешное человеческое он воспринять не мог по определению («ты еси безгрешен»), а всё хорошее, что есть в человеке – оно от Бога, и не является специфическим. То есть, если в человеке как таковом нет ничего  хорошего и негреховного, то получается, что правы те, кто отрицал двуединую человекобожественную природу Христа, т.к. воспринимать ему было абсолютно нечего.

Единственным кандидатом на такое человеческое «непадшее» у меня получилось то, что осталось  в человеке от животного, животная социальность. Все звери безгрешны, так как а) не знают добра и зла, б) живут полностью по воле Божией и в) счастливы, так как не ведают смерти. Но тогда получается, что Адам и Ева в раю до грехопадения – суть ничего более (и ничего менее!) чем говорящие обезьяны. И образ такого вот первобытного существа, не знающего смыслов, послушного ситуации, живущего сиюминутно, без мечтаний и тревог и есть тот райский идеал, к которому, по мнению церкви, мы должны стремиться. Офигеть, какая крутая перспектива!

А собственно вот текст, который привел меня к этим размышлениям: "Если Христос будет изображен на иконе символически, только как Бог, без всякого выражения Его человеческой природы – то, согласитесь, это будет близко к ереси монофизитства. Самое трудное в иконе – достичь гармонического баланса в выражении обеих природ Христа – и божественной, и человеческой, когда лик Христа показывает не только Его величие и царственность, но и человечность (конечно, не в страстном ее аспекте)." - так вот и вопрос: чтО есть эта самая специфическая человечность?
Амурское

«Поминальная молитва» в Театре на Литейном

«Поминальную молитву» первый раз я смотрела в бытность свою студенткой Дальневосточного института искусств во Владивостоке, в местном театре. На тот момент цикл повестей про Тевье-молочника я не читала, но с творчеством Шолом-Алейхема была вполне знакома. У нас дома был сборник, я зачитывалась «Записками коммивояжера» и другими рассказами, которые мне тогда необычайно нравились. В предисловии к сборнику приводился знаменитый текст Шолома-Алейхема о том, что после его смерти вместо кадиша (собственно, поминальной молитвы) надо читать самый смешной из его рассказов, типа, что не плакать надо, а смеяться.  То есть, идя на спектакль, я примерно представляла себе стилистику и тему. Конечно, пьеса Горина, созданная по всем правилам театрального искусства, являет собой беспроигрышный вариант, который режиссурой испортить очень трудно. Тогда спектакль мне хорошо запомнился и показался очень близким.Collapse )ошим писателем меньше.
Робер

Смыслы и контексты

Как по-разному можно трактовать это фото Элиотта Эрвитта, сделанное в Археологичесом музее Афин.


На первый взгляд, священник осуждающе смотрит на неприкрытое безобразие между ног статуи. И за этим кроются различия двух греческих религий - старой и новой, античной и христианской, - с их различным отношением к телесности. Древнегреческая калокагатия (совпадение красоты телесной и внутренней, прекрасное есть хорошее) и христианское "тело - тлен, дух - вечен".

Но если зритель узнал в этих бронзовых ногах статую знаменитого Бога (Зевса или Посейдона) с мыса Артемисион, то[фотография приобретает другой смысл]фотография принимает другой смысл.
Священник смотрит на бога, прекрасного и грозного, мощного и могучего, явленного людям во всей полноте, без недомолвок и условий. Но явленного другим, не ему, христианину. Для меня на этой фотографии - христианская тоска по богу, которого нет, который обещал снова прийти, но так и не вернулся. Священник смотрит на него  - на проклятого языческого истукана! - и понимает, что вот тут-то уж точно можно верить и в "по образу и подобию", и в то самое "обожение", являющееся прижизненной целью любого христианина.
Разочарование и недоумение - вот, что я вижу на лице священника. И восхищение дерзостью и свободой древних людей.
Статуя целиком: