Category: литература

Робер

Фундаментальное. Окончание

В седьмом классе, когда по литературе шли произведения древнего мира, и «Прометея прикованного», и стихи Катулла я просто пожирала в каждой строчке и букве, не говоря уже о том, что подвиги Геракла были знакомы от и до. А дальше – любое упоминание греческих персонажей, любая статуя белого цвета и подходящего вида бережно складывалась мной в копилочку, вместе с несчастным Эдипом и беломраморными Кариатидами. Причем, что характерно, на основании тех скудных и разрозненных источников, которыми я располагала, эллинизм почему-то мной за «тру-древнегреческое» не считался, будто бы Александр пришел и всё испортил, разрушил ту гармонию и равновесие. Я не знаю, откуда такое ощущение возникло, но для меня Античность заканчивалась в 3 веке до н.э., а христианство – так это вообще будто бы на другой планете.  Это уже потом до меня дошло, что этот мир продолжался вплоть до 7 века, до закрытия последней языческой школы. Но тогда Древняя Греция была вещью в себе, законченной, завершенной состоявшейся, но только непонятно почему, до сих пор волнующей и влекущей.
Collapse )
Робер

Фундаментальное. Продолжение

А потом… Нет, мысли, что можно просто взять и начать всё это изучать, у меня не было: на тот момент некому мне было преподать тонкости научного восприятия мира. И жила я в «ещё более маленьком дальневосточном городе», в 90-е годы. Когда на тех самых уроках, в Лицее, преподавательница говорила, что она когда-то там специально приехала в Петербург и каждый день (каждый день!) ходила в Эрмитаж, потому что познать в нём всё за один раз невозможно – для меня она была небожительницей точно. Это всё равно, что она на Марсе побывала. А когда она заикнулась, что вот надо подумать, и может быть на каких-нибудь каникулах устроить такую поездку для лицеистов – это даже не зависть, а ощущение собственного ничтожества, что «не для тебя цветёт весна», и вообще сиди дома, не мечтай. И лучше бы ничего этого даже не знать, чтоб не расстраиваться… Это чувство – одно из самых болезненных – ещё не раз, и не десять у меня возникало, но тогда - впервые.

Collapse )
Амурское

«Поминальная молитва» в Театре на Литейном

«Поминальную молитву» первый раз я смотрела в бытность свою студенткой Дальневосточного института искусств во Владивостоке, в местном театре. На тот момент цикл повестей про Тевье-молочника я не читала, но с творчеством Шолом-Алейхема была вполне знакома. У нас дома был сборник, я зачитывалась «Записками коммивояжера» и другими рассказами, которые мне тогда необычайно нравились. В предисловии к сборнику приводился знаменитый текст Шолома-Алейхема о том, что после его смерти вместо кадиша (собственно, поминальной молитвы) надо читать самый смешной из его рассказов, типа, что не плакать надо, а смеяться.  То есть, идя на спектакль, я примерно представляла себе стилистику и тему. Конечно, пьеса Горина, созданная по всем правилам театрального искусства, являет собой беспроигрышный вариант, который режиссурой испортить очень трудно. Тогда спектакль мне хорошо запомнился и показался очень близким.Collapse )ошим писателем меньше.
Ли

Культурный код



"Так, мало кто сомневается, что у женщин лучше, чем у мужчин, развита эмпатия. Спорят в основном лишь о том, чему приписать это различие, природе или воспитанию. Ну, в самом деле, посмотрите почти на любую гетеросексуальную пару – невооруженным глазом видно, кто тут чьи эмоции лучше считывает и больше склонен им сочувствовать. И эти очевидные особенности, говорят нам, нужно не отрицать, не преодолевать, не осуждать, а спокойно и с пониманием учитывать. Ну, не мужское это дело, и все тут. /.../ Я же все больше утверждаюсь в мысли, что мы тут имеем дело с обманом зрения. Да, у женщин лучше развита эмпатия по отношению к мужчинам, чем у мужчин по отношению к женщинам. Но /.../ мужчины по отношению к другим мужчинам часто оказываются весьма эмпатичными. Не то что там особое «мужское благородство и великодушие», а самое обычное человеческое сопереживание себе подобным у них вовсе никакая не редкость, если мы говорим о нормальных людях, а не о психопатах. Это благодаря им (как минимум не в последнюю очередь) мы с детства учились сочувствовать мальчикам, а потом – мужчинам, вникать в их сложный и тонкий внутренний мир, переживать их горести и радости как свои. Это благодаря им в нашем детстве были Дениска с его светлячком, который живой и светится, и плюшевым мишкой, которого до слез жалко превратить в боксерскую грушу, Тёма с Жучкой, Николенька Иртеньев, «крапивинские мальчики» – и еще мальчики, мальчики, мальчики, с их слезами боли и несправедливости, с их радостями первых побед и горестями поражений. Это благодаря им мы в отрочестве и юности до глубины души проникались метаниями «лишних людей» и прочими страданиями юных Вертеров.

Книжные девочки в нашем детстве тоже были. Но /.../ если бы хоть одна книжная девочка столько плакала, сколько толстовский Николенька, ее бы с гарантией обозвали истеричкой. Если бы она, как Тёма, вздумала рыдать и травиться из-за проваленного экзамена… тоже понятно. Плачущей девочке, чтобы получить столько же сочувствия, сколько плачущий из-за обиды на несправедливую двойку мальчик, нужно было по меньшей мере похоронить кого-то из родителей или самой замерзнуть насмерть со спичками в руках у дверей богатого дома. Слезы по менее серьезным поводам уже требовали хотя бы небольшой дозы авторской иронии, пусть легкой, добродушной, но насмешки. Симпатичнейшая Сашенька Яновская растет под постоянную папину присказку «ненавижу плакс», при том, что по характеру она много сдержаннее книжных мальчиков-современников. Лена Бессольцева страдает молча, как партизан, а за единственный срыв немедленно получает от любящего деда увесистую пощечину. Писатели суровы к своим героиням отчасти поневоле, иначе не видать им читательского сочувствия как своих ушей. Истеричкам его не положено.

А в детстве мальчиков и этих-то девочек чаще всего не было. Потому что какой же уважающий себя будущий мужчина возьмет в руки книжку, где главная героиня – девчонка? Положим, кое-какие девочки в нормальных книжках, о мальчиках и для мальчиков (которые девочкам тоже никто читать не запрещает, так что смешно говорить о каком-то там сексизме), тоже попадались. /.../  «Плачет глупая девчонка, слезы виснут на носу» (бу-га-га!). Ревучие и противные младшие сестренки, ябеды и зануды. Надоедливые соседки по парте, которые тоже, чуть что, ударяются в рев. Хорошие и красивые соседки по парте, терпеливо, без жалоб ждущие, когда восхищение будущего мужчины их красотой наконец перейдет из стадии «дернуть за косичку, поставить подножку, приложить носом об асфальт» в стадию «давай понесу твой портфель» или «смотри, какой я герой». Служебные или декоративные элементы, чьи эмоции и переживания ни автора, ни читателя особенно не волнуют и чьи слезы вызывают чаще всего или смех, или брезгливость.

То же продолжается во взрослой литературе. Чувства мужчин описываются в тончайших оттенках и вызывают живой эмоциональный отклик, чувства женщин изображаются скупо, приблизительно, отстраненно и между прочим. И, независимо от пола автора, почти всегда – мужскими глазами. Женщинам-писательницам удается вызвать сопереживание героине, если они описывают ее буквально изнутри, изображая в значительной мере самих себя, и обычно не удается в любом другом случае. Авторы-мужчины и вовсе чаще всего не ставят себе такой задачи.

Много ли можно спрашивать с людей (и мужчин, и женщин), привычных к тому, что женщины изначально исключены из «нравственного круга внимания», что отношения с ними определяются вообще не этикой, а в самом лучшем случае этикетом? В самом лучшем! Всякое там джентльменство и рыцарство (и распространявшееся-то далеко не на любую женщину) предписывало строжайшее соблюдение правил обращения с прекрасным полом, но при этом не предполагало ни малейшего внимания к чувствам и потребностям самих дам – при необходимости они сочинялись на ходу самими рыцарями и джентльменами, а чаще просто никого не интересовали. В конце концов, тут вопрос не дамского каприза, а мужской чести. Все же эти «человек не может быть средством, человек всегда цель», «все люди рождаются равными и свободными», «не желай ближнему своему того, чего не желаешь себе» и т.д. к нам по большому счету никогда не относились и не относятся.

Стоит ли удивляться, что и сейчас у большинства людей (обоего пола, подчеркиваю) эмпатия по отношению к женщинам как минимум многократно снижена и что мы этого чаще всего не замечаем, как не замечаем давления атмосферы?"

отсюда

Ли

Дина Рубина

Прочитала два рассказа Рубиной: «Перелетный альт» и «Уроки музыки». Никогда раньше не интересовалась творчеством этой писательницы, но тут получила рекомендацию, и плюс к тому, меня соблазнила музыкальная тематика (известно, что авторша – пианистка, окончила консерваторию).
Впечатления – так себе, если честно. Таких баек а-ля «случай из жизни» у любого наблюдательного человека с подвешенным языком полно. Ими забит фейсбук и жж, это прикольно, но никто это не пытается вознести в ранг литературы. Рубина много пишет о себе, о своём характере, о переживаниях, об оценках, то есть пытается заинтересовать «глубиной личности», сквозь которую она глядит на обычную жизнь, и поэтому ей типа открывается что-то особое. Но лично мне это не показалось интересным. Какая-то нарочитая многозначительность.


В рассказе «Уроки музыки» меня выбесила непедагогичность, в которой расписывается авторша (сама того не видя). Уж вроде бы писательница должна быть знатоком человеческих душ, но тут такая чёрствость и углубленный в себя эгоизм, что просто ой.
По сюжету героиня (она же авторша) сама того не желая, соглашается учить музыке девочку сироту: мама умерла, осталось трое детей, отец пашет, стараясь давать детям лучшее (музыкальное образование, например). При этом ученица, средняя из детей, но старшая из дочерей, делает всю домашнюю работу (готовка, стирка, уборка, уход за сумасшедшим дедом, который может «ходить в штаны»). Никому ничего не жмёт, что называется, мысль о том, что можно за деньги, которые отец платит за музыку, нанять помощницу по дому, в голову не приходит никому. Ученице на занятия плевать, но она не хочет расстраивать отца, поэтому терпит. При этом есть младшая сестра, которая, как описывается, явно заинтересована и хочет. Но героиня-авторша принимает ситуацию как есть, и продолжает давать бесполезные уроки тяжело нагруженному подростку.
Второй эпизод вообще за гранью. Героиня вытащила ученицу на концерт в ДМШ, где девочка были ошарашена гениальной игрой скрипача.
[цитата]Дальше надо цитировать.

Карина сидела в середине пустого вагона, отвернувшись к окну. Хватаясь за поручни, я плюхнулась рядом и приобняла ее за плечо. Она вдруг обернулась, и я обомлела: столько безнадежного, взрослого отчаяния было в ее глазах, зеркальных от слез.
– Я такая несчастная! – сказала она.
– Ты что? – Я испуганно наклонилась к ней, крепко сжав ее плечо.
– Я несчастная, и все, – убежденно повторила она.
– Дурочка! – весело воскликнула я, чувствуя, как задыхается от тоски сердце: зачем, зачем я потащила ее на этот концерт! – Вот так дурочка! Здравствуйте! Да разве несчастные такие бывают? Разве у несчастных бывает такое роскошное синее платье, такой замечательный хвост с желтым бантом! – Я несла веселую ахинею и мысленно кляла себя последними словами. – Разве у несчастных бывает такой замечательный отец, который ничего для детей не жалеет! А какие у тебя брат с сестрой! А какая кошка!
Она улыбнулась моей болтовне, сморгнула слезинку и спросила:
– А что он играл?
– Кто?
– Ну, этот скрипач – красивый такой, высокий? Я сделала вид, что не могу вспомнить.
– Ну, ученик вашего Сергея Федоровича.
– А, ученик! Тоже мне красивый – да ты видела, как он ходит? Как верблюд. Шею вытянет, ноги волочит – шмяк, шмяк, шлеп, шлеп! – Я, не вставая, показала, как ходит мальчик. Она улыбнулась, покачала головой:
– Как он играл!
– Хорошо играл, – согласилась я. – Но если хочешь знать, меня сегодня все спрашивали – что это за девочка с вами? Какая красивая девочка!
Она подняла на меня недоверчивые глаза.
– Правда, правда! Видела, я подходила к пожилой такой даме с длинным носом? Она заведующая фортепианным отделом. Вот она как раз и спрашивала: «Что это за дивная девочка с тобой? Издали видно, какая чудная, музыкальная девочка! Надо, говорит, ее в нашу школу забрать»…
Карина глядела на меня жадно, серьезно, чуть приоткрыв рот.
– Нет, – с сожалением вздохнула она. – Нет, не получится… Слишком далеко ездить…
– Я так и сказала: трудно добираться из нашего района. Двумя трамваями… И потом, – я наклонилась к ней и добавила серьезно: – Ты же культмассовый сектор! Нельзя же бросать общественную работу…
Она кивнула и отвернулась опять к своему отражению, колеблющемуся в черном окне трамвая…
Мы помолчали…
– Не завидуй этим ребятам, – наконец сказала я. – У них тоже нелегкая жизнь… Я не знаю, как это тебе объяснить…
– Я понимаю. Много занимаются, – сказала она.
Мы опять замолчали. Нет, не могла я ничего объяснить ей…

И вот это вот антипедагогическое обесценивание девочкиных переживаний, это вот враньё, полнейшая чёрствость, подаётся как пример тонкого психологизма и проникновения в душу. Мрак.
Короче говоря, вопрос с творчеством Дины Рубиной для меня, видимо закрыт.
myphoto

O tempora, o mores

Я понимаю, что должна морализаторствовать в силу своей профессии, но иногда мне хочется это делать уже «от себя».
Когда-то в детстве (ну в садике, в младшей школе) у нас, да и думаю, не только у нас, во дворе были популярны стишки, главный смысл которых состоял в том, чтобы произнести какую-нибудь гадость под приличным соусом. Ну типа такого:Collapse )
лошадь

Летнее или Продолжаю фолить

Лето моё в этот раз проходит «на выселках». За исключением поездки на родину в Хабаровск так мне и не довелось никуда выбраться. И вероятно, этому поспособствовало моё нынешнее место проживания, которое назвать «городом» можно с трудом. Так, небольшое селение в Подмосковье. До центра добираться каждый день мне, слава богам, не нужно, поэтому какой-то элемент деревенско-поселкового стиля в моей жизни несомненно присутствует. А часы досуга (особенно в отсутствии интернета) мне скрашивает широко известная в узких кругах радиостанция «Орфей», которую я наконец-то получила возможность слушать постоянно, что не может не радовать. А ещё летние вечера я коротаю со своим соседом Ивашкевичем, тоже консерваторцем-теоретиком, и при том довольно оригинально мыслящим. Так что тем для разговоров у нас предостаточно.

Вот например буквально вчера. Включаю «Орфей», а там передают «Картинки с выставки» Мусоргского, попадаю на часть «Римские катакомбы». Играют на фортепиано, что звучит значительно хуже, чем равелевский оркестровый вариант.

Я: О, опять Мусоргский! за неделю уже чуть ли не в третий наз “Картинки»…

Ивашкевич (морщась): Нет, ну что это за такое! Мусоргский! Ужасно он пишет! Аккорды какие-то непонятные, всё коряво… Как это можно слушать?

Я: Да ты что! Это просто пьеса называется: «С мёртвыми на мёртвом языке».

Ивашкевич: Ой, вот «С мёртвыми на мёртвом языке», так ему надо было в додекафонии написать. Как раз на мёртвом языке.

А тут как-то раз за завтраком Ивашкевич говорит: давай сочинять стихи. Я: Да я не умею… а как мы будем сочинять? Ивашкевич: ну давай строчку – ты, строчку – я. пишем про консерваторию. Ну, получилась как всегда ерунда, там что-то про педагогов, про обучение, про читальный зал… Но в числе прочего,мы, совершенно неожидано для самих себя, «отразили в творчестве» недавний консерваторский ажиотаж по поводу смены ректора. Причём мы изначально совсем не собирались писать чего-то «на злобу дня». Видимо некоторые идеи действительно носятся в воздухе…

Collapse )
Фрескобальди

"...в буднях великих строек..."

Диалог в читальном зале:

Саша Баранов: Что читаешь?

Я: Да вот диссертацию одну, господина N, если тебе это о чём-то говорит.

С.Б. (многозначительно): Оооо, мне это говорит о многом…полный вынос мозга

Я: Ну вот видишь! …. ё-моё, я тут вапще ничо не понимаю!!!

С.Б.: Маша, это нормально!

Я (в истерике): Ну… если честно я хотела бы написать что-нибудь подобное…

С.Б: В смысле? Чтоб никто ничего не понял?

Я:. Нет, чтобы вынести мозг кафедре.

С.Б.: Ты знаешь, семьдесят процентов музыковедческой литературы написано так, чтоб никто ничо не понял.

Я (психуя): Нет, ну посмотри! Вот как это можно понять? Вообще – о ЧЁМ???

цитата: Процесс возникновения музыкального произведения может быть рассмотрен в два этапа, начала которых совпадают, соответственно, с началом раннего и зрелого Нового времени -- первоначальным поворотом музыки к слушательскому восприятию и достижением музыкой статуса автономного искусства. Тем самым, музыкальное произведение, заключая в себе основополагающие черты всей западной «артифициальной» музыки (по Эггебрехту, это — элитарность, духовная значимость и наличие теоретической рефлексии) выявляет её специфическое новоевропейское качество — её эстетическое понимание: автономность искусства, рассчитанность его на слушательское восприятие, коммуникативность ([258] Eggebrecht 1975; [259] Eggebtrecht 1977).

С. Б.: Мммм… читай лучше Дарью Донцову.

Я.: А что, хороший писатель?

С.Б.: Ну как сказать… У неё слог лучше!... И она не цитирует Эггебрехта.

Я (в полной истерике): Я не против Эггебрехта. Но слог…. Да, слог!

myphoto

Фольклор-фольклорович

 Как я и обещала

assol_mitina, выкладываю здесь фотки нашего курса. Итак. Зима 2002 года. Примерно 20-е числа декабря (прям, как живая иллюстрация к моему предыдущему посту). Второй курс Историко-теоретического факультета Московской консерватории готовится к семинару по фольклору. Что это значит? 
Collapse )