Робер

Об одном открытии

Была на днях в Эрмитаже. Пошла смотреть три выставки: «Двух венецианок» Карпаччо, Мадонну дела Лоджиа Боттичелли и «Падение Амана» Рембрандта. Пока искала эти три картины, которые оказались рассредоточены по разным концам музея, пробежала по основному рембрандтовскому залу. И вот тут со мной случилось чудо божие.
«Блудный сын», картина, перед которой всегда толпа народу, которая, что называется, шедевр, но ничего нового. Хрестоматийная во всех смыслах слова. Виденная вживую раз пять, а в репродукциях  - бессчетное множество.
Я, как-то не ожидая от неё откровений, пробегая мимо, всё-таки кинула взгляд. Издалека, причем. Даже без какой либо надежды, без поиска. И вдруг я поняла, в чём тут суть. Он любит. Отец – любит. И всё. И ничего не надо, никакой концепции, никакого сюжета, вообще плевать, кто там ещё по бокам стоит, и что там натворил человек в дранине. Это просто лицо того, кто любит. Не по какой-то причине, не по заслугам, не по долгу, а от внутренней полноты и доброты. Рембрандт просто нам засвидетельствовал, что такая любовь бывает. Как-то он узнал об этом и чудесным образом, по благодати божией, сумел воплотить это знание.
А я по той же самой благодати божией, нечаянно, в сотый раз глядя на известное, эту Истину вдруг оттуда получила.

Что касается «Падения Амана», то это, несомненно, царь Эдип. Человек изображен в тот момент, когда он узнает истину о себе. Получает ответ на вопрос «кто я такой». Получает такую Истину, после которой уже жить как прежде невозможно. Даже изображён с закрытыми глазами, как Эдип: чтобы увидеть сущностное, скрытое надо сначала перестать видеть окружающее, бытовое.
красное

Доверять и проверять

Когда-то,  в своей христианско-приходской жизни, всё, что я слышала о П. Флоренском, было только в превосходной степени: «ум, честь и совесть» и всё такое прочее. В то время я даже не пыталась вникнуть в его писанину и идеи: ну Флоренский, ну авторитет, ну будет время – разберусь, что он там писал, кто такой, вообще... Хотя когда кто-то мне рассказал про существование его труда про имена (с цитатами пары абзацев), сама идея мне показалась чудовищной ересью. Но опять же, что-то сказать против я не могла по определению: молодая, незамужняя девушка разве может критиковать признанный мега-мозг всея руси? Ей можно только благоговейно слушать и внимать.

Единственный труд Флоренского, до которого у меня в итоге дошли руки (совсем недавно, надо сказать) – это его статья «Обратная перспектива». С каждой прочитанной строчкой во мне крепли три убеждения: а) об абсолютной ненаучности дискурса в сочетании с  претензией на эту самую научность (лучше бы просто сказал, что это его фантазии), б) ощущение, что этот человек за свои слова не отвечает, и в) что это, скорее всего, будет первое и последнее, прочитанное мной из его творчества.

Чувство «голубой мути» и какого-то засасывающего болота при чтении я сочла лично-субъективным, не относящимся к делу. Сочла, что моё отвращение и недоверие возникло только потому, что, как мне стало известно, о. Павел был антисемитом (для меня подобное – всегда неприятный звонок). Но, как выяснилось, надо лучше себе доверять, и если кажется – то это не кажется.

Ссылки на:
- статью М. Хагемайстера «Новое Средневековье Павла Флоренского» / Пер. с нем. М. Безродного // Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 2003 год. М., 2004. С. 86–107. https://m-bezrodnyj.livejournal.com/161549.html https://m-bezrodnyj.livejournal.com/162035.html

- пересказ трактата Флоренского «Предполагаемое государственное устройство в будущем», написанного им в лагере. http://ttolk.ru/articles/idealnyiy_fashizm_bogoslova_pavla_florenskogo
Робер

Фундаментальное. Окончание

В седьмом классе, когда по литературе шли произведения древнего мира, и «Прометея прикованного», и стихи Катулла я просто пожирала в каждой строчке и букве, не говоря уже о том, что подвиги Геракла были знакомы от и до. А дальше – любое упоминание греческих персонажей, любая статуя белого цвета и подходящего вида бережно складывалась мной в копилочку, вместе с несчастным Эдипом и беломраморными Кариатидами. Причем, что характерно, на основании тех скудных и разрозненных источников, которыми я располагала, эллинизм почему-то мной за «тру-древнегреческое» не считался, будто бы Александр пришел и всё испортил, разрушил ту гармонию и равновесие. Я не знаю, откуда такое ощущение возникло, но для меня Античность заканчивалась в 3 веке до н.э., а христианство – так это вообще будто бы на другой планете.  Это уже потом до меня дошло, что этот мир продолжался вплоть до 7 века, до закрытия последней языческой школы. Но тогда Древняя Греция была вещью в себе, законченной, завершенной состоявшейся, но только непонятно почему, до сих пор волнующей и влекущей.
Collapse )
Робер

Фундаментальное. Продолжение

А потом… Нет, мысли, что можно просто взять и начать всё это изучать, у меня не было: на тот момент некому мне было преподать тонкости научного восприятия мира. И жила я в «ещё более маленьком дальневосточном городе», в 90-е годы. Когда на тех самых уроках, в Лицее, преподавательница говорила, что она когда-то там специально приехала в Петербург и каждый день (каждый день!) ходила в Эрмитаж, потому что познать в нём всё за один раз невозможно – для меня она была небожительницей точно. Это всё равно, что она на Марсе побывала. А когда она заикнулась, что вот надо подумать, и может быть на каких-нибудь каникулах устроить такую поездку для лицеистов – это даже не зависть, а ощущение собственного ничтожества, что «не для тебя цветёт весна», и вообще сиди дома, не мечтай. И лучше бы ничего этого даже не знать, чтоб не расстраиваться… Это чувство – одно из самых болезненных – ещё не раз, и не десять у меня возникало, но тогда - впервые.

Collapse )
Робер

Фундаментальное

Надо было об этом уже давно написать, но я не знала как. Знала, что когда начнёшь писать, то самое главное ускользнёт, оно невыразимо, это надо бы в стихах как-то, но я не умею. Я о себе и об Античности.
Лет до десяти никто, никто, никто мне об этом не говорил. О том, откуда я есть, откуда этот мир, в котором я живу, почему я смотрю на него именно так и имею именно такие суждения.

А в 10 лет… О, это было удивительное время 90-х, когда могли осуществляться самые безумные проекты. И моей тёте с единомышленниками пришла в голову мысль организовать нечто в пику советской образовательной системе. В затерянном дальневосточном городе сначала появился Детский эстетический центр для дошкольников. Это сейчас таких центров на каждом углу, а тогда он был первый и единственный, альтернатива детскосадовским стишкам про Ленина к 22 апреля… Потом на базе центра организовался Лицей как альтернатива школе. Ну понятно, начало 90-х, «россия, которую мы потеряли», всё вот это. Обращение к ученикам «господа лицеисты», классы по 15 человек, 20-балльная система оценок, усиленный английский, отличающийся от вечного LenaStogova's Family, дополнительные предметы типа ритмики, истории искусств. В каникулы - культурные, развлекательные и отдыхательные поездки. В учителях – самые лучшие, продвинутые, горящие новыми идеями и свободами люди города…Collapse )
Ли

Шостакович "Песнь о лесах" - 2

Тема «Песни о лесах» меня не отпускает. Во-первых, музыка красивая, а во-вторых, навела она меня на размышления о конъюнктуре вообще. Может или нет быть вдохновенным произведение, написанное «потому что так надо»? Конечно, Шостакович (судя по воспоминаниям современников) всячески открещивался от своей «Песни», мол, и писал её под нажимом, да и музыка плохая: «я сел ночью и в течение нескольких часов накатал что-то "левой рукой". Когда принес написанное, к моему удивлению и ужасу, мне жали руки и дали денег» (Сталинскую премию). Но музыковеды знают, что любые слова Шостаковича надо делить на 25, это известный факт, что он принципиально, начиная с конца 30-х годов,  говорил то, что слушатели хотели слышать, а уж правда или нет – пойди разбери. Не врёт у него только музыка, а музыка в «Песне» есть.
Collapse )
Ну и напоследок: дело Шостаковича имеет последователей. Вот попалась мне постсоветская «Песнь о лесах». Без комментариев…

Ли

Шостакович «Песнь о лесах».

Наверное, это нормально: заведомо пренебрежительное отношение к соцреалистическо-конъюнктурным опусам великих русских композиторов. По крайней мере, меня так воспитывали. В 90-е на волне категорического отрицания всего советского, на волне того, что «наконец-то можно говорить правду», было модно искать антисоветские подтексты во всей советской художественной культуре и ругать всё то, что однозначно соответствовало линии партии. Бытовало мнение, что вот есть «истинный Шостакович», который писал либо в стол, либо с фигой в кармане, а есть «шостакович-из-под-палки», который был вынужден писать про то, что народ и партия едины.

Разумеется, после такого промоушена никакого желания слушать эти вот восхваления только что провалившегося на дно морское Советского Союза у меня не было. Да и потом, немного хлебнувшая стандартного советского школьного воспитания в виде стихов и песен к 22 апреля и 7 ноября, я успела заработать стойкое отвращение ко всякой официозно-торжественной тягомотине.
Первым шоком для меня стала кантата Прокофьева «К 20-летию Октября», которая оказалась невероятно крутой музыкой, дерзкой, взрывной, остроумной, истинно прокофьевской и ни капельки не официозной.

«Песнь о лесах» - шок второй. Это очень красивая, мастерски сделанная музыка. В которой есть и простота, увлекательность, но в то же время и сложности, где интересно поковыряться специалистам. Полчаса удовольствия, бальзама для ушей и сердца. И повод для раздумий на тему «sic transit…», о бессмертии истинного, о судьбах родины и прочем таком.  «Песнь» говорит о Советской эпохе может быть даже лучше и полнее, чем какие-нибудь сложносделанные шостаковичевские пьесы, полные подтекстов.
Для понимания истории и сути всего, происходящего в Советской стране, достаточно даже просто знать, что у оратории два текста: оригинальный, 1949 года и второй, 1962-го, где исключены все упоминания Сталина, вождя и прочие такие пассажи.
При этом более ранняя, сталинская версия – имперская, абсолютистская: Сталин сказал – все побежали выполнять. А вот вторая – однозначно ближе к коммунистической идеологии, так как источником преобразований (насадить леса) являются «мы», «друг и товарищ», то есть коллективное сознание.
Одно я понять не могу, почему произведение названо ораторией. Никаких признаков этого жанра я не вижу: и размер, и тематика, и отсутствие развернутого сюжета с персонажами, и поучительно-проповеднический характер текста – всё это больше соответствует кантате, чем оратории. Вот тут странно, и версий у меня нет.
Ли

Люблюсвоюработу

Обожаю такое) Сегодня один четвероклассник выдал. Учим пьесу, в нотах написано «не скоро». Он, зная прекрасно, что это относится к темпу, каламбурит: «не скоро»… значит мне надо играть эту пьесу ещё не скоро, не сейчас, не сегодня… А вот бы там вообще было написано «не судьба»!
При этом ребёнок музыкальный, заниматься его никто особо не заставляет, и пьесу мы разобрали моментально без затруднений. Но вот эта вот манера прибедняться и поныть-пожаловаться (часто, кстати, встречаю такое у учеников)!.. Меня она одновременно в них и бесит, и радует, так как иногда пробуждает у детей самоиронию и чувство юмора))
лошадь

Сам себе богослов. Антропология.

У меня получился очередной логический выверт. Православие, как известно, строится на противопоставлении божественного (совершенного) и человеческого (греховного). Поэтому с амвонов твердят, не переставая: цель верующего – «обожиться». Все хорошие качества (милосердие, любовь, благость, терпение и тому подобное) декларируются как присущие богу, и проистекающие от Бога, и никак не могут считаться человеческими как таковыми. А от плохого, в том числе и от проявлений телесности, плоти, следует избавляться как от порождения падшей человеческой природы.
Тогда вопрос: существует во мне что-либо такое сугубо человеческое, которое не нужно в себе уничтожать во имя спасения? Такое вот само по себе безгрешное человеческое? И значит ли, что цель христианина – убить в себе человека? И второй вопрос: а что тогда воспринял Христос под видом «человеческой природы»? Грешное человеческое он воспринять не мог по определению («ты еси безгрешен»), а всё хорошее, что есть в человеке – оно от Бога, и не является специфическим. То есть, если в человеке как таковом нет ничего  хорошего и негреховного, то получается, что правы те, кто отрицал двуединую человекобожественную природу Христа, т.к. воспринимать ему было абсолютно нечего.

Единственным кандидатом на такое человеческое «непадшее» у меня получилось то, что осталось  в человеке от животного, животная социальность. Все звери безгрешны, так как а) не знают добра и зла, б) живут полностью по воле Божией и в) счастливы, так как не ведают смерти. Но тогда получается, что Адам и Ева в раю до грехопадения – суть ничего более (и ничего менее!) чем говорящие обезьяны. И образ такого вот первобытного существа, не знающего смыслов, послушного ситуации, живущего сиюминутно, без мечтаний и тревог и есть тот райский идеал, к которому, по мнению церкви, мы должны стремиться. Офигеть, какая крутая перспектива!

А собственно вот текст, который привел меня к этим размышлениям: "Если Христос будет изображен на иконе символически, только как Бог, без всякого выражения Его человеческой природы – то, согласитесь, это будет близко к ереси монофизитства. Самое трудное в иконе – достичь гармонического баланса в выражении обеих природ Христа – и божественной, и человеческой, когда лик Христа показывает не только Его величие и царственность, но и человечность (конечно, не в страстном ее аспекте)." - так вот и вопрос: чтО есть эта самая специфическая человечность?
Амурское

«Поминальная молитва» в Театре на Литейном

«Поминальную молитву» первый раз я смотрела в бытность свою студенткой Дальневосточного института искусств во Владивостоке, в местном театре. На тот момент цикл повестей про Тевье-молочника я не читала, но с творчеством Шолом-Алейхема была вполне знакома. У нас дома был сборник, я зачитывалась «Записками коммивояжера» и другими рассказами, которые мне тогда необычайно нравились. В предисловии к сборнику приводился знаменитый текст Шолома-Алейхема о том, что после его смерти вместо кадиша (собственно, поминальной молитвы) надо читать самый смешной из его рассказов, типа, что не плакать надо, а смеяться.  То есть, идя на спектакль, я примерно представляла себе стилистику и тему. Конечно, пьеса Горина, созданная по всем правилам театрального искусства, являет собой беспроигрышный вариант, который режиссурой испортить очень трудно. Тогда спектакль мне хорошо запомнился и показался очень близким.Collapse )ошим писателем меньше.